О себе

Предисловие
Исторически славянский темперамент должен был приспосабливаться к природе, климату и ритму времен года, что едва ли способствовало укреплению его душевного равновесия. Если представить эти ритмы конкретно, то получается следующее: короткое жаркое лето, когда крестянин всей семьей начинает работу в пять часов, и следуя за солцем, без передышки, безмерно напрягаясь, заканчивает ее только в восемь часов вечера. Неласковая, промозглая осень с ее изобильным урожаем и разрядкой сил, потом длинная с глубокими снегами и трескучими морозами зима с очень короткими днями и длинными ночами, с полным затишьем в полевых работах, со снежными бурями и со сковывающей до дремотного оцепенения стужей, и наконец, шумная, все раскрепощающая, все пробуждающая весна, когда сам воздух пьянит, когда все в упоении и напряжении, в беспредметном любовном ожидании, готовое исчерпать себя до дна... Этот теплый весенний ветер, вещающий о смутном блаженстве и бередящий душу, эти повсюду струящиеся, шелестящие, журчащие бурливые воды, сводящие от счастья с ума... Эта солнечная капель, этот отслуживший свое, оседающий, искрящийся снежный покров... Эта толчея птиц и животных... Эти лопающиеся, благоухающие почки, смягчающие сердце и обновляющие душу... Эти соловьи с их девятью различными мелодиями, которые ночь напролет щелкают и зовут... Это изобилие цветов... А на севере и северо-западе - эти "белые ночи" отнимающие всякий покой и сон.
Вчувствование стало для русского человека, необходимостью и даром, судьбой и радостью. На протяжении столетий русский человек жил в колеблющемся ритме: горение или покой, состредоточенность или расслабленность, стремительность или сонливость, ликующий или сумеречный, страстный или равнодушный, "радостный до небес - до смерти печальный". Но то, что в этом же темпераменте остается дремотным и сокрытым - в покое и расслабленности, равнодушии и лености, - позже пробуждается в нем, шумно и страстно ликует.  Это подобно пламени, которое погасло до поры, ослабленной собранности и дремотной интенсивности, которые можно обнаружить в сиянии глаз, в улыбке, песне и танце.
То что этот диапазон настроений и эти колебания даны ему от природы, знает каждый русский человек, а особенно русские поэты. Надо непостредственно пережить все эти бушующие снежные вьюги, эти впечатляющие весенние разливы, эти мощные ледоходы, эти сжигающие засухи, эти полярные морозы, когда выплеснутая из стакана вода падает на землю кусками льда, эти раскатистые разряды молний, чтобы понять, что русский все это воспринимает страстно и радуется могуществу мировой стихии. Он не знает страха перед природой, пусть даже она ужасающе неистова и грозна: он сочувствует ей, он следует за ней, он причастен к ее темпераменту и ее ритмам. Он наслаждается пространством, легким, быстрым, напористым движением, ледоходом, лесною чащею, оглушительными грозами. Но он упивается не столько “беспорядком” или “разрушением” как таковыми, о чем безумно твердят некоторые в Западной Европе, сколько интенсивностью бытия, мощью и красотой природных явлений, непосредственной близостью ее стихий, вчувствованием в Божественную сущность мира, созерцанием хаоса, вглядыванием в первооснову и бездну бытия, откровением Бога в нем. И даже более того: в хаосе он ощущает зов из космоса; в разладе он предчувствует возникающую гармонию и будущую симфонию; мрачная бездна позволяет ему увидеть Божественный свет; в безмерном и в бесконечном ищет он закон и форму. Вот почему хаос природы является для него не беспорядком, не распадом или гибелью, а, напротив, предвестием, первой ступенью к более высокому пониманию, приближением к откровению: угрожает ли бездна поглотить его – он обращает свой взор ввысь, как бы молится и заклинает стихию раскрыть ему свой истинный облик.
Знаменитая широта русской души соответствует необозримым российским пространствам: «Действовал своеобразный пространственный императив, открывавший “за далью даль”. Ширь русской земли, считал Федоров, рождала характеры предприимчивые, предназначенные для географического и космического подвига» (А.В. Гулыга). Но русский человек широк душой не только из-за русских просторов. Во многом и наоборот: русская нация приобрела обширные пространства в силу изначальной широты души (раздольный мир дан человеку для свободы). Безмерные устремления русского человека подвигали его к освоению безбрежных земных просторов. Открытия новых земель являлись следствием неких душевных перемен и духовных потребностей в русском человеке. Осваиваемые просторы воспитывали определенные качества у народа. «Русскому предназначено судьбою жить в суровой среде. Безжалостно требует от него приспособления природа: укорачивает лето, затягивает зиму, печалит осенью, соблазняет весной. Она дарует простор, но наполняет его ветром, дождем и снегом. Она дарует равнину, но жизнь на этой равнине тяжела и сурова. Она дарует прекрасные реки, но борьбу за их устье превращает в тяжелую историческую задачу. Она дает выход в южные степи, но приводит оттуда грабителей – кочевые народы. Она сулит плодородные земли в засушливых областях и одаривает лесным богатством на болотах и топях. Закалка для русского является жизненной необходимостью, изнеженности он не ведает. Природа требует от него выносливости без меры, предписывает ему его житейскую мудрость во многих отношениях и за любой бытийный шаг заставляет расплачиваться тяжким трудом и лишениями»
Русский человек, любовно обустраивая свою землю, органично формировал себя. «Склонность к созерцанию – эту потребность конкретно, пластично и живо представлять предмет, тем самым придавая ему форму и индивидуализируя его, – русский получил от своей природы и от своего пространства. Столетиями видел он перед собой простирающиеся в ширь дали, манящие равнины, хотя и бесконечные, но все же дающие надежду придать им форму. Глаз упирается в неизмеримое и не может насытиться им. Облака, как горы, громоздятся на горизонте и разряжаются величественной грозой. Зима и мороз, снег и лед создают у него прекраснейшие видения. Северное сияние играет для него свои воздушные симфонии. Суля смутные обещания, говорят с ним далекие горы. Словно великолепные пути, текут для него его реки. Для него скрывают моря свои глубокие тайны. Ему поют благоуханные цветы и шепчут леса о житейском счастье и мудрости. Свободное созерцание русскому дано от природы»
Для русского народа природа является не чуждой холодной натурой, а тем, что при родовом, при-роде, едино-при-родно, родное и близкое; и поэтому на-род и подответственная ему при-рода – связаны экзистенциально. «Русская душа с раннего детства чует судьбоносность, властность, насыщенность, значительность и суровость своей природы; ее красоту, ее величие, ее страшность; и, воспринимая все это, русская душа никогда не верила и никогда не поверит в случайность, механичность, бессмысленность своей русской природы, а потому и природы вообще. Русский человек связан со своей природой на жизнь и на смерть – и в половодье, и в засухе, и в грозе, и в степи, и в лесу, и в солончаке, и в горном ущелье, и в полноводных, стремнинных реках, и в осеннем проливе, и в снежном заносе, и в лютом морозе. И связанный так, он созерцает природу как таинство Божие, как живую силу Божию, как Божие задание, данное человеку, как Божию кару и Божий гнев, как Божий дар и Божию милость» (И.А. Ильин). Ощущающий себя странником и пришельцем в этом мире, русский человек тем не менее соединен мистическими корнями с природой, землей, а через нее – с космосом и с неисповедимыми глубинами бытия, жаждущего преображения. Поэтому «безмерность для русского человека есть живая конкретная данность, его объект, его исходный пункт, его задача. Но в безмерности этой дремлет, дышит и “шевелится” глухой сновидческий хаос: хаос природы, хаос пустыни и степи, хаос страсти и ее видений. “Тьма” над “бездною”, но “Дух Божий носился над водою” (Быт. 1: 2,), и русская душа борется за этот Дух и взыскует преображения. Кто прозревает это, тот владеет ключом к сокровищнице русского искусства»
(Сущность и своеобразие русской культуры. И. А. Ильин)
__________________________________________________________________________________________________
Рождение

Холодным ноябрьским утром, почти ничем не отличавшимся от других таких же холодных утр поздней осени 1974 года, 6 числа по новому стилю (Григорианский Календарь), прямо посередине недели родился обыкновенный мальчик, который, как оказалось впоследствии, стал также средним и между двоих сестренок, старшей из которых был уже годик на момент его рождения, а другая должна была родится после него спустя три года и три месяца.
Он пришел в этот мир совсем без волос с длинными пальчиками на руках. Кроме отца и матери и старшей сестренки, приход мальчугана в этот мир встречали дед и бабушка, дяди и тети, а также вся многочисленная родня, живущая по разным союзным республикам. Правда, большинства из них не было рядом в канун рождения, но вскоре о нем узнали все. Мальчику дали имя - Сергей.
Родился Сергей в легендарном Советском Союзе на Донбассе, в городе Донецке Украинской ССР, в городе многочисленных дымящихся шахт и заводов, который был не только индустриальным городом, известным своими угольными терриконами и металлургическими заводами, но, одновременно и городом красивых парков, почти пустых и довольно серых поздней осенью, и украшенных многочисленными, яркими цветочными клумбами, засаженными кустами душистых розы летнею порой.
Его отец позже рассказывал, как был безумно рад, когда узнал, что у него родился сын. Мальчуган родился в этот мир, говорящий по русски с восточно-украинскими диалектизмами. В широкой колыбели донских степей, где все дышит свободой и удалью, где вольный ветер будоражит душу и зовет за собой к неизведанным просторам, где живет некое бунтарское начало, началось путешествие всей его жизни, наполненное яркими страницами особенной судьбы. Вернее, его длинное путешествие началось гораздо ранее, еще тогда, когда он находился в лоне своей матери и чреслах своего отца, где-то на просторах Средней Азии, куда, неудержимый и чарующий ветер романтики и искания приключений и занес его родителей. Он унаследовал огромный потенциал различных генетических черт, наклонностей, предрасположенностей и способностей от своих родителей, дедов, прадедов, пра-прадедов и длинной-длинной вереницы пращуров, начиная от самого пра-отца Иафета сына Ноева, потомком которого мальчуган теперь также являлся. Мальчику в наследство от предков достался страстный темперамент и склонность к созерцательности, к размышлению и вчувствованию. В нем затаился от предков целый заряд напряженности, своеобычная мощь бытия и существования, пламенное сердце, тяга к собственному мнению, порыв к свободе и независимости в исключительном свободолюбии, которое не выносит рабства, не поддается чужому господству, но и другому подобному подчиняется неохотно.
О детстве
Раннее детство я помню смутно. Вернее я припоминаю только отдельные его моменты. Иногда мне даже кажется, что в моей душе запечатлелись одни лишь рассказы моих отца и мамы, которые перемешивались в моем сознаниии с собственными, короткими, неясными воспоминаниями эмоциональных переживаний, радостей, мироощущений и страхов. Некоторые вещи и события особенно сильно запечатлелись в моем сознании. Так например, я отчетливо помню, как по ночам, в пору когда бывала полная луна, толстые сучья яблонь мерно качаясь на ветру в саду, стучали ветками в окно нашего старенького дома, создавая какие-то мистические тени на стене, у которой стояла моя детская кровать. Тени этих веток в окне, создавали поистине диковинные образы, которые, впрочем я еще и дорисовывал в своем воображении. Тогда я засовывал голову под одеяло и пытался спрятаться от этих таинственных существ, не дававших мне покоя. Там под одеялом было душно и темно, и вскоре я высовывал ее обратно, чтобы глотнуть свежего воздуха, и в конце концов забыться беспечным, глубоким сном, который бывает в раннем безоблачном детстве. Наутро тени счезали, но вместо них в окно били яркие лучи солнца, и я видел как стоят подвешенные в комнатной атмосфере легковесные пылинки.
Еще, мне вспоминается старая швейная машинка моей мамы, которая стояла в ее комнате рядом с окошком с чудными занавесками. У этой швейной машинки была большая педаль, и мне нравилось нажимать ее и смотреть как работает механизм который толкает иголку. Я помню мамины песни под стрекочущий звук работающей машинки, в то время когда я ползал на четвереньках вокруг нее, и всемя норовил нажать интересную педаль в тот момент, когда мама ее останавливала. Ах да, занавески! Это были занвески какого-то бирюзового цвета с какими-то деревьями и легковыми автомобилями, похожими на детские игрушки. Я крутил руль вображая будто я шофер.
Мне вспоминаются ранние, утренние часы по воскресным дням и праздникам, когда родители еще спали, я со старшей сестренкой тайком бегали на кухню и из стоявшей на столе большой миски накрытой белым вафельным полотенцем воровали пышные, румяные пирожки с сахаром и сладким творогом напеченные мамой еще накануне, вечером. Они были такие вкусные! Мы пользовались тем, что родители не видят, забирались с пирожками прямо в кровать и кушали их под одеялом, прячясь от строгих глаз мамы, потому что нам попадало от нее за то, что мы приносили пирожки в кровать. Но разве можно было скрыть следы этих преступлений, когда ложась вечером спать, эти засохшие крошки сдобы и крупинки творога царапали наши бока и спины, руки и ноги, заставляя нас нетерпеливо вскакивать и стряхивать их прямо на дощатый, крашеный пол. Укладываясь спать, я любил подсовывать руку под подушку, и очень часто обнаруживал там черствую горбушку недоеденого пирожка. Пирожки съедались обычно с середины, где находилась масляно-сахарная начинка, какое нибудь фруктовое варенье или сладкий творог с изюмом, а потом уж, наконец и горбушка. Но так как горбушка была менее привлекательна для нашего придирчивого вкуса, мы оставляли ее на потом, которое, впрочем, никогда не наступало.
Мои увлечения русской литературой и поэззией
Мои увлечения русской литературой и поэззией начались еще в раннем-раннем детстве. С тех, еще ранних пор, мне очень полюбилось читать книги. Поначалу, это носило спонтанный и непостоянный характер, и в основном заключалось в слушании историй, которые читались мне родителями или моими воспитателями, однако, впоследствии, чтение стало едва ли не самым большим моим увлечением после обыкновенных мальчишечьих занятий: футбольного мяча, велосипеда, купания в речке, коллекционирования марок, автомобильных моделей и многому еще тому пободному, чем увлекались мальчишки, мои сверстники в безмятежные восьмидесятые годы советского периода. Разумеется, в детстве и юности мне нравилось читать сказки, исторические романы, повести и беллетристику отечественных и зарубежных писателей больше, чем серьезную аналитическую литературу и классику. Во время учебы в школе, за достижения в области чтения, я был награжден титулом "почетного книголюба" и  с достоинством носил этот маленький значок приколотый к воротнику школьной формы. Гуманитарные науки, такие как: литература, русский язык, история, география, рисование и другие, были теми школьными предметами, которые я особенно любил, и которые давались мне легко, как-бы сами собой, и я занимался ими без принуждения, увлекаясь и воодушевляясь ими по мере углубления в их сущность.
Но больше всего на мое самосознание и нравственно-духовное развитие моей души, повлияла русская классическая литература и поэззия золотого века. Золотой век русской литературы особенно близок мне по духу. Золотой век русской литературы это - классицизм и романтическое направление. (См. Литература начала XIX века: Пушкин, Лермонтов, ГогольСалтыков-Щедрин, Островский, ТургеневДостоевский, Толстой, Пришвин, и многие другие русские писатели. Мне также нравилась эпоха Серебряного века русской литературы (См."Серебряный век" В этот период проистекал духовный и художественный ренессанс, знаменующий взлет русской культуры конца XIX–XX веков. Время величайших достижений философской мысли, науки, всех видов художественного творчества. Поэтические индивидуальности великих поэтов.) Но тем не менее, духовно-творческий акт моей души формировался под воздействием произведений и творений - Пушкина, Гоголя, Тютчева, Фета, Толстого, Пришвина и целой плеяды великих русских классиков. Таким образом: природная русская созерцательность, неизбывный поиск истины и правды, поиск очевидности, смысла жизни и сущности бытия, заложенные во мне от моих предков, совершенно естественно развились в моей душе, овладели моими мыслями, наполнили мое сердце, и таким образом, наметили, тот своеобразный путь по которому я уже иду, и по которому мне предстоит идти еще дальше вперед, в будущее, совершенствуясь, и совершенствуя мир вокруг себя.
Мне запомнился из детства один русский поэт, это - Суриков Иван Захарович (1841-1880). Он родился в деревне Новосёлово Угличского уезда Ярославской губернии в семье оброчного крепостного, работавшего приказчиком в Москве. Основные темы лирики и стихотворений — жизнь крестьянства, городской бедноты, картины природы, тяжёлое положение женщины. Многие его стихи стали народными песнями: «Рябина» («Что шумишь, качаясь...»), «В степи» (в народной обработке «Степь да степь кругом...») и др. 
Вырастая в крестьянской семье, и будучи приучаем к крестьянскому труду, и к мысли об ответственности и совести, к терпению и выдержке, ко всем тяготам и лишениям, которые бывают у крестьян живущих в постоянном соприкосновении с природой, землей, полем, лесом, домашней скотиной, я начинал лучше и проникновеннее понимать русскую загадочную душу, труд и терпение русского крестьянина, жизнь русских детей, выраставших в условиях лишений, которых не баловала судьба. Русский крестьянин становился мне братом по духу, близким по сердцу человеком. Благодаря физическому труду я рано понял цену хлебу, рано научился ценить материальные блага и быть довольным тем, что имею. А произведения великих русских писателей довершили дело моей привязанности, сострадания и любви к русскому народу в моей душе. Так например, стих "Детство" подарил мне какую-то невероятную гамму мироощущений и зафиксировался в моей душе сильным, детским впечатлением, которое подобно корабельному якорю, прочно удерживало меня в тихой, безмятежной гавани моего детства.


Вот моя деревня:
Вот мой дом родной;
Вот качусь я в санках
По горе крутой;
Вот свернулись санки,
И я на бок - хлоп!
Кубарем качуся
Под гору, в сугроб

Моя мама прививала мне любовь к чтению и покупала книжки русских поэтов и писателей. Благодаря ее усилиям, произведения Михаила Михайловича Пришвина (1873-1954) чрезвычайно сблизили меня с природой. Я буквально сливался с ней, и научался предметному созерцанию ее красот и вчувствованию в ее живую ткань, в ее Богом созданную не просто материю, а как бы - душу. Нередко, возвращаясь домой из школы через школьную усадьбу, я останавливался на траве у подножия молодого дуба, усеянного бурыми листьями и спелыми желудями, обнимал его ствол обеими руками который был намного старше меня и прикладывался щекой к его шершавой поверхности, мгновенно исцеляясь душой от всех накопившихся детских бед и разочарований. Потом брел мимо зарослей боярышника, росшего по аллеям и окраинам школьной усадьбы, посаженного в качестве живого ограждения, срывал его спелые, янтарные ягоды, сквозь кожуру которых просвечивали маленькие косточки, клал их в рот целыми пригоршнями и наслаждался их нежным вкусом. Проходя по тропинке мимо огромного векового вяза, я обязательно останавливался, проверяя все его огромные дупла у большого корня, осматривал все его раны, нанесенные временем и людьми, вкладывал пальцы в огромные борозды его коры, вслушивался в дремучий шепот его кроны, израненой ударом молнии, и было такое ощущение, что моя душа будто отождествлялась с его естеством, и все невзгоды и печали, какие-бы не волновали, тогда, мою юную душу, исчезали в тот же миг, словно кто исцелял меня чудотворным прикосновением.
Весна
Весна, всегда приходила к нам со звонкой капелью с крыш, короткими теплыми дождями, будоражащим чувства юго-западным ветром, огромными, прозрачными лужами, оставшимися после глубоких сугробов, и большими проталинами на пригорках от теплого весеннего солнца. Это было время резиновых сапог, которые использовались для измерения глубины весенних луж, на которых жила частая рябь от свежего, резвого ветерка. Мы находили самое глубокое место в одной из луж и проходили через него, останавливаясь в том самом месте, где край воды, совсем округляясь, почти свисал в сапог, норовя залить всю его сухую и теплую внутренность. И когда это все-таки случалось, мы выскакивали из воды, смеясь и крича от неожиданного потока холодной воды, водопадом ринувшегося в сапог искушавшего хозяина. Весной, когда юго-западный ветер будоражил мои чувства, романтизм русской литературы проявлялся в моей душе во всю свою самобытную мощь.   
Лето
Летом, когда школьная пора была позади, помогая отцу в работе на скотном дворе или в огороде,  я часто выходил в поле напротив нашей усадьбы, где одиноко бродя меж высокой, колосящейся травы слушал кузнечиков и внимал пению пташек доносившееся откуда-то из поднебесья. Лежа на спине, в густой балтийской траве, я смотрел вверх, на небесную твердь, и наблюдал бег причудливых облаков, каковые в преизбытке бывали на северо-западе моей большой страны во все времена года. Порою, мне хотелось вскочить на одно из них верхом и плыть по небу куда-то туда, где кончается горизонт.
Осень
Осенней, дождливою порой, когда скотина уже стояла в теплом хлеву, я одевал сапоги и плащ с капюшоном и выходил в поле к огромным стогам сена, которые заготавливались для корма скотины еще летом. Я наблюдал как крошечные капельки дождевой воды стекали вниз по крутому скату стога. Они на мгновение задерживались на кончиках соломинок, затем срывались вниз, на землю, чтобы дать место такой же капельке, упавшей откуда-то сверху, из осенней неиссякаемой дождевой тучи. Была какая-то удивительная прелесть во всей этой грустной картине осени. Мокрые, бурые тополя и дрожащие осины; почти черные, промокшие насквозь от долгого дождя дощатые заборы; пожухлая трава лежащая желто-бурым истоптанным ковром; обнаженные серые кусты, сиротливо ютящиеся под таким же пустым и голым лесом; колючий репейник с остатками старой паутины, на которой повисли крохотные капельки водяного бисера; тяжелые, застилающие весь небосвод от горизонта до горизонта мрачные тучи; все это создавало состояние безотчетной грусти, овладевающей душу, и тоски  вызывающей смутное, необьяснимое ощущение чего-то позабытого, безвозратно ушедшего, навсегда потерянного, и в тоже самое время - вечно живущего...  И тогда я повторял мои любимые пушкинские строки:


Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливый караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

Осенние березы
Как прекрасны и как печальны русские березы золотой осенью! Они - как девушки в золотистых шалях поверх белых стройных станов с гибкими веточками-руками! Ах, как же нежны и очаровательны их милые, точно бы лица! Как же наивно податливы и одновременно целомудренны их красивые очертания! Смущенно потупившись, тихо и покорно роняют они свою листву, словно кроткие, спокойные слова, под дуновением прохладного, осеннего ветерка. Плавно и величаво качают они своими изящными шелково-берестяными стволами, упоительно шелестя монистом желтых листочков. Каким-то ласковым, почти что девичьим шепотом, переговариваются они между собой, как бы договариваясь очаровать душу своей любовной задумчивостью и печальной красой. Сходятся они в дружные хороводы, сплетаются своими тонкими веточками и поют прощальные песни вдогонку ушедшему лету. Бродишь в одиночестве среди этих осенних берез и сердце, наполняясь восторгом до краев, изливается потоками разнообразных, неповторимых переживаний и ощущений. 
Душа, то испытывает удивительное состояние легкости, даже почти невесомости, и летит в эфире со скоростью мысли, упояясь чудесной симфонией осени, в которой удивительно переплетаются восторг и грусть, то переживает сладостное чувство счастливой жизни с беспечностию дней, то впадает в необъяснимую меланхолию и извечную, первобытную печаль, испытывая безотчетную тоску по безвозвратно ушедшему и предчувствуя неотвратимо приближающееся увядание и забвение. 
Щемящее блаженство, разливается в сердце безбрежным океаном и вдруг заполняет всю внутренность души и тогда она предается, то беззаботной, ребяческой наивности и легкомысленной мечтательности в очаровании юных грез, то - глубоким, философским размышлениям о суетности, краткости и бренности сей земной жизни... 
Господи, как же я люблю эту золотую, русскую осень!
Как же я люблю эти русские березы!


Зима
Зимними вечерами, когда работы по хозяйству были завершены, скотина накормлена и ухожена, я усаживался в качестве отдыха  на дощатые ящики, устланные мешковинами и телогрейками стоявшими в котельной, у жарко натопленной печи в которой весело гудел огонь, и погружался то ли в полудрему, то ли в какое-то полузабытье, или в неясное мечтательство, так, что даже порою засыпал. Мне снился причудливый зимний сон и грезилось пушкинское:


Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
Вся комната янтарным блеском
Озарена. Веселым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?
Скользя по утреннему снегу,
Друг милый, предадимся бегу
Нетерпеливого коня
И навестим поля пустые,
Леса, недавно столь густые,
И берег, милый для меня


Долгими зимними вечерами, было особенно хорошо. Напившись горячего, ароматного чаю с янтарным малиновым вареньем или каким-нибудь домашним повидлом, я брал книгу, устраивался поближе к горячему и ребристому, советскому радиатору, и с головой уходил в чтение. Это продолжалось допоздна, и порой заканчивалось пререканиями с мамой или отцом, так, что в конце концов, мне раздосадованному, все же приходилось повиноваться и идти ложится спать. Но и там, в кровати, под одеялом, с фонариком, я все же умудрялся продолжить начатый ранее вояж к манящим, неизведанным мирам состоящим из бесконечного пространства живых букв, знаков и слов.
Мои увлечения русской христианской философией
Мои философские воззрения в целом формировались и продолжают формироваться под влиянием великого русского христианского философа, выдающегося мыслителя, публициста, общественного деятеля, правоведа и политолога Ильина Ивана Александровича (1883-1954), автора более 40 книг и 300 статей на русском и немецком языках. Его философские труды произвели на меня неизгладимое впечатление, и полностью перевернули мою жизнь. Книги Ивана Александровича, научили меня видеть мир внутренним оком, созерцать красоту мироздания вчувствованием в ее невидимую, божественную ткань. Из них я научился и усвоил, уроки жизни "из главного, и по главному". С помощью этих трудов, я стал способен уразуметь и усвоить очевидность вселенского бытия и понять религиозный смысл философии. Аксиомы жизни и духовного религиозного опыта вьяве открылись мне, заполняя мою душу своим сокровенным духовным содержанием. Я словно прикоснулся рецепторами своей души к "огнилищу" вселенной, к пламени Божию, которое осветило и согрело мою душу, дав ей новую, дотоле невиданную жизнь. Я словно пещерный человек, из притчи Платона, смотревший на тени пробегающие по стене, силой духовного слова был повернут к свету, затем поведен к выходу, на свет, сияющий в отверстие пещеры, чтобы там, снаружи увидеть Солнце - источник света и тепла, узреть и уразуметь очевидность и получить свободу от духовного рабства, от власти пещерных цепей, узами сковываших мое сознание, мое сердце, мою душу, и наконец мой дух. Даже и теперь мое око еще слишком слабо, чтобы в полную меру взглянуть на Источник Света, но я знаю, что настанет день и час, когда я смогу воззриться прямо на Него, безбоязненно, не опасаясь опалить свое око чрезвычайным пламенем и сиянием Его Славы и Его Света. Читая и углубляясь в творчество Ивана Ильина моя душа ликовала оттого, что ей вдруг многое становилось понятней, она прозревала, начинала выговаривать сокровенные мысли, которые дотоле не имели выхода наружу по причине неспособности и немости моего языка. Здесь, со слезами благодарности я вспоминаю Великий Живой Русский Язык, без которого все эти образы, все эти духовно-душевные акты и содержания, никогда бы не ожили, и не предстали бы передо мною бесконечно живой сущностью в своей животворящей силе. Оказалось, что все мои знания, все мои предыдущие исследования, а также вся моя внутренняя, духовная жизнь, мои стремления и чаяния словно как-бы предшествовали этому духовному откровению. Изучая труды Ивана Александровича, я понял что значит любить свое Отечество, что значит любить свою Родину, что значит жить по Евангелию. С детства читал я Евангелие, но никогда еще Евангельская истина не открывалась мне так ясно, так просто и так практически, как представлял ее Иван Ильин в своих трудах. И напрасно может быть Иван Александрович говорит о себе будто он не богослов, напротив, мне хотелось бы возразить и сказать, что он не только богослов, но и Апостол, причем не только всей русской христианской, религиозной философии, но и всего русского религиозного сознания как такового. Я был чрезвычайно поражен его скромностью и христианским смирением, с какими он пишет о своих книгах в письме "Что нам делать?" Приведу здесь окончание этого письма: " ... И мое единственное утешение вот в чем: если мои книги нужны России, то Господь убережет их от гибели; а если они не нужны ни Богу, ни России, то они не нужны и мне самому. Ибо я живу только для России... " Жизнь этого русского философа была поистине жертвенной и скромной и я верю, что и кончина этого замечательного человека была поистине христианской. Он был патриотом горячо любившим свою Родину - Россию! В нем пребывал Дух Христов. Он служил ей до последнего вздоха, руководствуясь простым и понятным евангельским принципом: "кто о домашних своих не печется, тот хуже неверного!" Вся его жизнь прошла в служении Отчизне, своему народу, дорогим и близким людям, и служит до сих пор, через его труд и книги. Воистину это был человек большого ума, широкого сердца и высокого духа! Для меня он был и остается человеком-наставником, голос которого звучит ко мне посредством его творчества, его трудов и исследований. Я был бы счастлив оказаться в числе наименьших из его учеников.
Среди многих других русских философов, я хотел бы особо отметить Хомякова Алексея Степановича (1804-1860). Это был необыкновенно кроткий и чрезвычайно одаренный человек. Многие называют его родоначальником и основоположником славянофильства и славянских идей на Руси. Но Алексей Степанович являлся также и великим христианским православным богословом. Его богословские труды широко использовались в христианской православной среде. Эти труды и до сих пор еще остаются для меня тем материалом, который, если сподобит Господь, еще предстоить изучать в будущем. Кроме других прочих, близких мне по духу философов, я бы назвал еще Аксакова Константина Сергеевича (1817 - 1860)Аксакова Ивана Сергеевича (1823 - 1886)Сковороду Григория Саввича (1722-1794)Лосева Алексея Федоровича (1893–1988)Солоневича Ивана Лукьяновича (1891-1953)Татищева Василия Никитича (1686-1750)Победоносцева Константина Петровича (1827-1907)Мережковского Дмитрия Сергеевича (1865-1941)Зеньковского Василия Васильевича (1881-1962)Данилевского Николая Яковлевича (1822-1885)Алексеева Николая Николаевича (1879 - 1964), и  многих других ...
Мои увлечения историей Святой Руси
История Руси есть для меня не просто бездушная хронология чисел и фактов, но она есть прежде всего и наиболее всего исторический, духовно-творческий акт всего русского народа, постоянно продолжающийся и повторяющийся в его великих героях веры. Помимо этого, история Святой Руси, есть для меня история христианства, история спасения моего народа и, собственно, предистория моей собственной жизни. История всегда была одним из моих самых любимых предметов в школе, наряду с литературой и географией. Древнерусской же и всеславянской историей, и историей Святой Руси я по настоящему увлекся позже, когда вопросы национального и духовного самоопределения возникли в моей жизни, как результат поиска национальных и духовных корней, кроме того желание очевидности и предметности религиозного опыта, а также в силу метафизических сил природы, зова крови, религиозных и политических убеждений и главное, вследствие внутренней, сосредоточенной напряженности духовно-творческого акта направленного на поиск России в Боге. Мое сердце, душа и разум и поныне находятся в постоянном поиске предметного религиозного опыта и истинного знания и при том во всех его обстояниях. Жизнь из главного и по главному есть основополагающий принцип по которому я стремлюсь жить и учиться, и наоборот - учиться и жить. Будучи убежденным славянофилом я совершенно естественно являюсь и сторонником многих славянофилов-историков, которых труды изучаю и исследую в меру своих способностей. Сторонники славянофильства (славянофилы, или славянолюбы) верили в наличие у России собственного, самобытного пути исторического развития, принципиально отличного от западноевропейского пути. Основоположником славянофилов и главным его идеологом был литератор, философ и богослов А. С. Хомяков, а также деятельную роль в движении играли И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, И. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин. Среди наиболее известных славянофилов числились также Ф. И. Тютчев, В. И. Даль, Н. М. Языков. Славянофилы, русские общественные деятели и выразители идей Святой Руси, сыграли большую роль в развитии русского национального сознания и формировании национально-патриотической идеологии. Славянофилы верят и утверждают об особом пути России, а также утвердились в мысли о спасительной роли православия как единственно истинного христианского вероучения. «Всё, что препятствует правильному и полному развитию Православия, — писал И. В. Киреевский, — всё то препятствует развитию и благоденствию народа русского, всё, что даёт ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, всё то искажает душу России и убивает её здоровье нравственное, гражданское и политическое. Поэтому, чем более будут проникаться духом Православия государственность России и её правительство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополучнее народ и тем крепче его правительство и, вместе, тем оно будет благоустроеннее, ибо благоустройство правительственное возможно только в духе народных убеждений». История Руси является для меня продолжением истории христианства, историей русского народа, моих предков, моей земли, историей моего Отечества, моей физической и духовной Родины. Я обретаю ее каждый раз, когда внимательно всматриваюсь в ее лицо, молитвенно постигаю ее беды, сострадаю ее несчастиям и страданиям, когда чувствую личную ответственность за ее грехи, когда радуюсь ее победам и ее благоденствию, когда созерцаю ее красоты, когда вчувствовашись в ее вольную душу, постигаю ее бесконечность и неизбежность. Я несу ее в сердце своем, сокровенно, невидимо для людей, незаметно, в духе, словно святую память матери, как драгоценность, потому что вижу ее в Боге, и через Бога, и в руках Божьих, и верю, что круг истории возвратится, когда Россия воспрянет от духовной смерти, от этого тяжкого сна и восславит своего Творца и Спасителя Иисуса Христа в обновленной, воскресшей душе. И теперь хотя и отсутствуя телом, находясь вдали от нее, я все же несу зажженную свечу молитвы в духовный эфир этого мира, посильно соучаствуя в ее непростой, но прекрасной судьбе! Только даже по всему тому, уже выше перечисленному, я буду изучать и ее историю, и ее литературу, и все что связано с ней, потому что я ее люблю! Потому, что я ее сын!
Из многих известных мне историков, я бы особо отметил Ломоносова Михаила Васильевича (1711-1765), который возглавил борьбу с засильем "западничества" в русской истории, литературе, науке и культуре. Его заслуги в области истории Древней Руси настолько велики, что это трудно переоценить. Михаил Васильевич выступал против "норманской теории" или "норманистов" в русской истории. Смысл этой борьбы заключался в изменении навязанных западными учеными представлений о развитии, о самоопределении и становлении древнерусской государственности с участием европейских правителей. Он всячески развенчивал этот миф в глазах русской аристократии, духовенства, купечества, крестьянства и простого народа. Михайло Ломоносов, особенно близок мне по духу, так как является крестьянским сыном, каковым являюсь и я. Его гений доказывает, что одаренность, талантливость и богатство русской души и русского ума это - не выдумка, не фантазия, а реальность и практическая действительность. В этой связи, я приведу еще одно имя, неизвестного русского ученого, лингвиста, языковеда - Платона Лукашевича, который написал феноменальный труд Чаромутие, или Первобытный Язык, где он доказывает, что славянский язык и славянская культура превалировали на территории всей древней Европы, что впоследствии положило начало развитию идеи панславизма, или другими словами - всеславянскости, которая, впрочем, даже не идея, а скорее - историческая предпосылка, имеющая раскрыться в будущем. Далеко не все историки имеют одинаковое мнение по поводу возникновения государственной аристократии на территории Древней Руси, тем не менее, я приведу список наиболее известных и любимых мною авторов:


Карамзин Николай Михайлович (1766-1826)
Ключевский Василий Осипович (1841 - 1911)
Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879)
Любавский Матвей Кузьмич (1860–1936)
Гумилев Лев Николаевич (1912–1992)
Татищев Василии Никитич (1686-1750)
Иловайский Дмитрий Иванович (1832-1920)
Платонов Сергей Федорович (1860–1933)
Тарле Евгений Викторович (1874-1927)
Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906-1999)
Миллер Герард Фридрих (1705-1783)
Болтин Иван Никитич (1735-1792)
Щербатов Михаил Михайлович (1733-1790)
Погодин Михаил Петрович (1800-1875)
Щапов Афанасий Прокопьевич (1830-1876)
Покровский Михаил Николаевич (1868 - 1932)
Греков Борис Дмитриевич (1882 - 1953)
Рыбаков Борис Александрович (1908-2001)
Костомаров Николай Иванович (1817-1885)
Виноградов Юрий Германович (1946-2000)
Жуковский Валентин Алексеевич (1858-1918)
Забелин Иван Егорович (1820-1908)
И другие...
Мои любимые странички:
Ссылки:
Древняя Русь - Россия
Библиотека Фронтисеса
Русь Древняя и Удельная
История Древней РУСИ
История Древней Руси
Хронос
Святая Русь - Энциклопедический Словарь Русской Цивилизации
Институт Русской Цивилизации

Мои увлечения
Когда-то давно, мама подарила мне альбом для коллекционирования почтовых марок. Заядлым филателистом я так и не стал, но все же это было интересным увлечением в мои юношеские годы. В этом моем филателистическом альбоме были очень разные тематики марок. Я коллекционировал спорт, космос, людей, архитектуру, природу, технику, самолеты, плакаты и многое другое, что попадалось мне тогда под руку. Почтовые марки не были одним из дешевых хобби в советское время, поэтому обычно покупались гашеные марки. Кто занимался филателией, тот знает, что наборы гашёных марок стоили меньше наборов негашёных марок. Но была одна тематика, которая нравилась мне больше всего. Это была живопись. И хоть нет уже того чудного альбома, нет тех почтовых марок, все же помнится красивая и живописная марка, которая изображала картину русской Масленницы. Она создавала ощущение какого-то светлого праздника и окутывала душу чем-то бесконечно дорогим и родным. Природные пейзажи и живопись полюбились мне вместе с чтением русской литературы. Живопись помогала мне увидеть и понять больше, чем я был в состоянии нарисовать в собственном воображении. Бывало, простудившись поздней осенью или зимой, я оставался дома, обрадованный тем, что не нужно идти в школу, брал альбом для рисования, советские пахучие цветные карандаши, садился у большого окна и начинал рисовать образы всплывающие из глубин моей сердечной памяти. Основными темами моих рисунков были конечно же природа, деревенский пейзаж, река, поле, озеро, словом все то, чем жила моя душа в книгах. К сожалению, у меня не сохранился ни один из тех первых рисунков, но моя душа не желая расставаться с детством, словно повторяясь и живя в моем бессознательном, выражалась в более поздних творческих актах, извлекая изнутри то, чем она живет: русским полем, родной природой, крестьянским бытом, "волюшкой во чистом полюшке". 
Здесь, я привожу самых известных живописцев и художников, известных своими шедеврами, и произведениями искусства. Живопись, и изобразительное искусство вообще, развивают в человеке художественность и творческость. Художник, как и писатель призван указать и ответить на самые животрепещущие вопросы души человека и самосущности всего бытия. Итак: вчувственно всматривайтесь, сердцем созерцайте, размышляйте и наслаждайтесь творениями этих святых пророков духовного искусства, великих мастеров кисти и красок.

Любовь к путешествиям
Мечтаю проехать по Золотому Кольцу России и другим местам чтобы посетить православные храмы, монастыри, памятные и святые места на Руси. Будучи человеком "отчего и почему" я всегда задавался вопросом истинного значения слов и названий. Еще в детстве, путешествуя с родителями по бескрайним просторам моей родины, я любил читать названия рек и речушек, возвышенностей и городов, различных населенных пунктов, русских деревень и украинских сел.
Позже, в своей жизни я познакомился с такими науками, как этимология и топонимика. (Слово «
этимология» происходит от греческих слов «этимон», имеющее значение «правда», «истина», и «логос» — слово. Поэтому этимология занимается установлением истинных значений слов. Все географические названия именуют­ся топонимами, а наука, которая их изуча­ет, — топонимикой. В основе этого термина лежат греческие слова: топос - место и онима - имя.)

Популярные сообщения