Иван Александрович Ильин - О бессмертии

(письмо второе)

Но ты хотел еще знать, мой друг, признаю ли я бес­смертие личной души; и я хотел бы ответить тебе и на этот вопрос, со всею прямотою и откровенностью, но поми­мо всякой богословской учености.

Скажу тебе по совести, что самая мысль об окончатель­ном, бесследном исчезновении моей духовной личности кажется мне бессмысленной, слепорожденной и мертвой. Эту «возможность» я переживаю как нелепую и отпетую невозможность, которую даже обсуждать не стоит, ну, приблизительно так, как если бы кто-нибудь начал рас­суждать о темном свете, о бессильной силе или о небытии бытия. Есть люди, склонные к пустому, конструктивному мышлению: они не хотят исходить от реальностей, их прельщает стройность и последовательность мысли, бес­почвенность им не страшна, а в истину они не верят. Им-то и надо предоставить оперировать такими понятиями, как «смертность живого духа». Но присущее мне чувство реальности уклоняется от этого. Каждый человек и в осо­бенности каждый ученый, исследователь должен обла­дать неким верным чутьем, опытным в созерцании глазом, интуитивным ощущением предмета и его объективной природы, чтобы не поддаваться таким соблазнам и не тра­тить время на обсуждение пустых и отвлеченных воз­можностей, чтобы не гоняться за такими логическими призраками и не впадать в «последовательную», но мерт­вую схоластику. Нереальные возможности суть невозмож­ности, праздные фикции. А тот, кто хочет говорить о реаль­ных возможностях, тот обязан находить соответствующие реальности и держаться за них.

Иван Александрович Ильин - О Божией ткани

Вчера зашел ко мне мой сосед — душу облегчить. Он посидел у меня с полчаса, долго раскуривал свою проку­ренную трубочку и под конец рассказал о самом важном, что у него лежало на сердце.

«Мой отец, знаете, был очень добрый человек. Он давно уже скончался, но как вспомнишь его, так на душе тепло и светло сделается. Он был, понимаете, портной; хороший портной, мастер своего дела; так умел построить костюм, что просто заглядение. К нему из соседних городов франты приезжали и всегда бывали очень довольны: так — посмотришь, будто нет ничего особенного, а пригля­дишься — ну просто художество. И всегда обо всех людях болел. Сам шьет, что-то грустное напевает, а потом вдруг скажет: «Нехорошо вчера соседи Митревну изобидели, зря, все виноваты перед ней»; или: «Петру-то Сергеевичу в праздник надеть нечего, надо бы ему справить»... И опять шьет.

Бывало, разволнуется и начнет мне о «ткани» расска­зывать; а он никогда не говорил «матерьял» или «сукно», а всегда   «ткань».   «Присмотрись, — говорит, — Николаша, к людям. Ведь мы все одна ткань. Вот, гляди, каждая нитка к другой приникла и держит ее; все сплелись друг с другом, все вместе к единству сведены. Вот вы­дерни из этого суконца одну нитку, и всю ткань повре­дишь. Если только одна ниточка не удалась, сплоховала, истончилась или порвалась, так весь кусок выходит в брак. Ни один хороший мастер этакую больную ткань не возьмет, ни один заказчик и смотреть на нее не станет. Так и гляди, выбирая, чтобы не промахнуться, чтобы боль­ной ткани и в заводе у меня не было.

Иван Александрович Ильин - Горы

В безмерной дали веков, вскоре после сотворения мира, когда земля ощутила впервые свою первозданную форму и свои пределы, она опечалилась и восскорбела: ибо она уви­дела себя отверженной и униженной, оторванной от света и отдаленной от неба, вровень приглаженной, голой, пус­тынной и беспомощной... И стала она вздыхать и роптать: и возмутилась, и поднялась, и восстала мятежом. Это бы­ло буйное восстание, страшное и хаотическое. Но оно шло из последней глубины; оно было искренне, и искры его лете­ли к небу: оно было пламенное, и пламя его молилось Твор­цу; и от этого огня плавились утесы, и первобытные кам­ни текли потоком... Это был великий подъем глубин, жаж­да света, стремление к небу, извержение творческой воли... Восстала мечта о новых, совершеннейших формах, о новом богатстве бытия, о приближении земли к небу... И это восстание было влечением к Богу, ропщущей молит­вой, мольбой о неотвержении отвергнутого...

И увидел Господь в своей вечной благости — это воз­дыхание и эту бунтующую мольбу; и великий подъем глу­бин нашел Его благоволение: ибо косная пассивность и рабская покорность никогда не были угодны Ему, а всякий искренний порыв и молитвенный ропот приемлются в небе­сах, как молитва тоскующей твари. Потому благословил Господь это восстание земли и не позволил ему распасть­ся в ничтожество, но повелел ему сохраниться навеки: воз­носиться к небу молчаливой молитвой, пробуждаться с благодатной зарею и блаженно расцветать в последних лучах уходящего солнца. А человеку Господь повелел со­зерцать эту таинственную запись прошлого и постигать ее сокровенный смысл.