Украиноз — чума XXI века. Хохлоцефалит. Выдержка из «Новейшей энциклопедии психопатологий», Киев, 2014.

Общее описание и история возникновения. Хохлоцефалит (украиноз головного мозга) — серьезное психическое расстройство, как правило, приобретенное, хотя известны случаи передачи патологии по наследству. Вызывается хохловирусом, относящимся к подвиду евровирусной ущербной группы дебилопатогенов. Изучение генетического материала заболевших показывает, что местом появления хохловируса являлась Польша и приграничные с Польшей территории Австро-Венгрии. Впрочем, некоторые позднейшие мутации хохловируса могут иметь североамериканское происхождение.

Первые случаи заболевания хохлоцефалитом были отмечены в конце 19-го века в юго-западных регионах России, однако ввиду крайне редких проявлений изучены в достаточной мере не были. Со временем очаги заболевания фиксировались в Канаде, США и некоторых странах Европы. Есть основания полагать, что к концу 20-го века значительная часть населения Украины уже имела определенные предпосылки к заболеванию, что к концу 2013 года вылилось в эпидемию локального масштаба. Непринятие международным сообществом и местными властями мер по локализации заболевания и изоляции наиболее сильно пострадавших привело к неконтролируемому распространению заболевания и массовым жертвам. Предрасположенность. Как правило, хохлоцефалит развивается в основном в социально нестабильной среде, среди людей с низким уровнем жизни, т. е. является в большой мере социальным заболеванием. С другой стороны, нередки случаи, когда хохлоцефалит фиксируется среди людей с высоким уровнем доходов, причем часто в особо тяжелой форме. В любом случае, среди основных факторов, при наличии которых риск появления и развития хохлоцефалита значительно повышается, специалисты выделяют следующие:

1. Низкий уровень образованности, ограничивающийся лишь примитивными, поверхностными знаниями об окружающем мире, человеке, истории, религии и т. п.
2. Врожденная ограниченность умственных способностей.
3. Гипертрофированное чувство собственного достоинства, немотивированно завышенная самооценка.
4. Наличие формальных признаков принадлежности к среднему или высшему общественным слоям, таких как: диплом о высшем образовании, выгодное место работы, наличие личного бизнеса и т.п., что дает больному мнимые основания считать себя человеком умным и эрудированным.
5. Наличие хотя бы нескольких случаев контакта с иностранными обществами (прежде всего европейскими) на уровне не выше пляжного или лыжного отельного отдыха.
6. Переизбыток информации культурного, политического и развлекательного характера (ТВ, Интернет, журналы, социальные сети, «тусовки», выставки современного искусства), которую больной не способен подвергать здравой фильтрации в силу вышеуказанной ограниченности умственных способностей.
7. Близкие контакты с уже зараженным носителем хохловируса, причем не обязательно путем личного общения.

Симптомы заболевания. Наиболее ярким симптомом хохлоцефалита является повышенная чувствительность больного к красному цвету, а также к сочетанию оранжевого и черного цветов. Больному трудно на них смотреть, возникает чувство дискомфорта, смятения, раздраженности, перетекающей в агрессию. Наоборот, такие сочетания цветов, как желто-голубой, желто-синий, сине-золотой оказывают успокаивающее действие на ранних стадиях. В более запущенных случаях эти сочетания цветов вызывают у больного подобие наркотического дурмана, галлюцинации, немотивированную уверенность в своих силах, способностях, своем будущем — даже в самых угрожающих ситуациях. Интересно, что часто эти цвета оказывают не только психический, но и поведенческий эффект. Так, некоторые больные хохлоцефалитом начинают петь, активно жестикулировать, прыгать, причем делать это все одновременно, в самых неподходящих для этого местах. Эффект цветового воздействия на психику и поведение больных хохлоцефалитом представляет собой новое и до конца не изученное явление в психиатрии. На самых запущенных стадиях, когда сочетания разных оттенков желтого и синего уже не оказывают на больного значительного успокаивающего либо одурманивающего эффекта, он начинает активнее реагировать на сочетание красного и черного цветов, но уже в виде наращивания немотивированной агрессии по отношению к здоровым людям (в таком состоянии больной хохлоцефалитом представляет значительную социальную опасность и должен быть изолирован для проведения курса интенсивной терапии).

Как и в других случаях серьезных психических расстройств, больной хохлоцефалитом не осознает своего заболевания, что представляет для самого больного особую опасность. Попытки доказать больному, что он нездоров, эффекта не имеют, часто вызывают агрессию, которая проявляется в виде особого синдрома гипербранности (больной начинает сквернословить, оскорблять здоровых людей, используя слова, нетипичные в целом для обычного круга его общения). Остается пока невыясненным до конца, является ли неспособность вести здоровую дискуссию у больных хохлоцефалитом результатом развития патологии, либо же склонность к заболеванию сама по себе подразумевает таковую неспособность изначально. Так или иначе, вести разговор в рамках грамотной и аргументированной дискуссии с больным хохлоцефалитом совершенно невозможно, а на поздних стадиях заболевания — опасно (допускается только в виде эксперимента, в целях диагностики, в ограниченных помещениях и в присутствии санитаров) и осуждается некоторыми правозащитными организациями как нарушение прав личности, не осознающей своей ущербности.

Другим распространенным симптомом заболевания является навязчивая идея путинофобии. Больной считает причиной всех негативных явлений Владимира Путина (иногда обобщенно — ФСБ). Реакция на фамилию Путин может быть крайне агрессивной, приводить к всплескам девиантного поведения с упомянутым синдромом гипербранности.

Также стоит упомянуть патологическое неприятие больными хохлоцефалитом православного христианства и/или Русской Православной Церкви. Замечательно, что сам больной может позиционировать себя человеком верующим и даже набожным, однако никакого конфликта между своей набожностью и отрицанием самих основ христианского вероучения больной не усматривает. Этот симптом христианофобии и его проявление у 100% больных хохлоцефалитом привел даже к утверждению некоторых священнослужителей о том, что хохлоцефалит является духовным недугом и не подлежит лечению традиционными средствами психотерапии.

Лечение. Либо симптоматическое, либо этиотропное. Очень хорошо помогает длительное пребывание больного в обществе здоровых людей, ликвидация влияния вредоносных факторов (ТВ, Интернет), недопущение дальнейших контактов с источниками распространения хохловируса и других подтипов евровирусной группы. На поздних стадиях заболевания необходима полная изоляция больного от общества, источников массовой информации, строжайший контроль за культурной и интеллектуальной активностью, трудотерапия, свежий воздух, здоровое питание. Симптоматически хорошо помогают перцовые ректальные свечи, оказывающие мощный отвлекающий эффект (после таких сеансов больному нужно дать возможность поплакать, отдохнуть, позвонить в колокольчик — любое успокаивающее воздействие будет стимулировать здоровую психическую активность и адекватное позиционирование себя в окружающем мире).

Нередки случаи самостоятельного выздоровления, что может быть обусловлено наличием у некоторых больных врожденного иммунитета заторможенного действия, позволяющего заболеванию развиваться, но впоследствии нейтрализующего влияние хохловируса в целом. Однако в настоящее время большая часть заболевших хохлоцефалитом не демонстрирует положительной динамики, особенно ввиду отсутствия систематического лечения.

В целом больной хохлоцефалитом вполне социален, способен выполнять несложную в интеллектуальном отношении работу, не избегает общения на отвлеченные темы. Однако при отсутствии своевременного вмешательства болезнь поражает психику, запуская необратимые деструктивные процессы в мозге, способные полностью лишить больного не только способности к здравому суждению, но и цельности личности и способности к самоидентификации. В конечном итоге возможен летальный исход по причине прогрессирующей агрессивности в поведении больного и принципиальной несовместимости его мировосприятия с объективной реальностью.

Почему появилось так много психов? - Ирина Медведева

Ирина Медведева

Детский психолог Ирина Медведева, которая является директором Института демографической безопасности и сопредседателем Международного общества артпедагогов и арттерапевтов, сказала в интервью «Русскому курьеру», что россиянам, как и жителям других стран, навязывают такие стереотипы поведения, которые являются симптомами психических болезней.

- Вы говорили раньше, что среда, в которой мы сейчас живем, неблагоприятна для психики, и из-за этого много детей и взрослых находятся в пограничном состоянии, то есть они не больны душевно, и при этом у них есть какие-то небольшие отклонения. Почему наша среда неблагоприятна?

- Потому что в нашей стране после так называемой Перестройки начались попытки произвести культурный слом. Они до сих пор не прекращаются, хотя сейчас они уже не столь агрессивны, как вначале. В моей практике подтверждается открытие величайшего швейцарского психиатра и психоаналитика Карла Густава Юнга о наличии у людей так называемого коллективного бессознательного. Юнг так назвал глубинную память человека, в которой каким-то загадочным образом закодированы основные модели поведения, мирочувствование, мировоззрение, свойственное той или иной культуре, в которой живет человек и в которой жили его предки. Если в семье нарушаются фундаментальные нормы русской культуры, то психика ребенка от этого страдает. И напротив, когда мы просим родителей вернуться в воспитании ребенка к нашей культурной традиции, уже от одного этого возвращения к корням его психика может гармонизироваться.

- В чем состоит наш менталитет и каким образом его ломают?

Нисхождение во ад. Почему Бог попускает страдание и смерть?

4 августа, 2013 • Священник Георгий Чистяков
Из «Записок московского священника». Впервые опубликовано в газете «Русская мысль».

За последний месяц я похоронил шесть детей из больницы, где каждую субботу служу литургию. Пять мальчиков: Женю, Антона, Сашу, Алешу и Игоря. И одну девочку — Женю Жмырко, семнадцатилетнюю красавицу, от которой осталась в иконостасе больничного храма икона святого великомученика Пантелеймона. Умерла она от лейкоза. Умирала долго и мучительно, не помогало ничто. И этот месяц не какой-то особенный. Пять детских гробов в месяц — это статистика. Неумолимая и убийственная, но статистика. И в каждом гробу родной, горячо любимый, чистый, светлый, чудесный. Максимка, Ксюша, Настя, Наташа, Сережа…

За последний день я навестил трех больных: Клару (Марию), Андрюшу и Валентину. Все трое погибают — тяжело и мучительно. Клара уже почти бабушка, крестилась недавно, но можно подумать, что всю жизнь прожила в Церкви — так светла, мудра и прозрачна. Андрюше — 25 лет, а сыну его всего лишь год. За него молятся десятки, даже, наверное, сотни людей, достают лекарства, возят на машине в больницу и домой, собирают деньги на лечение — а метастазы повсюду. И этот день не какой-то особенный, так каждый день.

Прошло полдня. Умерла Клара. Умерла Валентина. В Чечне погибло шесть российских солдат — а сколько чеченцев, не сообщают… Умерла Катя (из отделения онкологии) — девочка с огромными голубыми глазами. Об этом мне сказали прямо во время службы.

Легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом. «И в небесах я вижу Бога» — как у Лермонтова. А тут? Бог? Где Он? Если Он благ, всеведущ и всемогущ, то почему молчит? Если же Он так наказывает их за их грехи или за грехи их пап и мам, как считают многие, то Он уж никак не «долготерпелив и многомилостив», тогда Он безжалостен.

Бог попускает зло для нашей же пользы либо когда учит нас, либо когда хочет, чтобы с нами не случилось чего-либо еще худшего — так учили еще со времен средневековья и Византии богословы прошлого, и мы так утверждаем следом за ними. Мертвые дети — школа Бога? Или попущение меньшего зла, чтобы избежать большего?

Если Бог все это устроил, хотя бы для нашего вразумления, то это не Бог, это злой демон, зачем ему поклоняться, его надо просто изгнать из жизни. Если Богу, для того чтобы мы образумились, надо было умертвить Антошу, Сашу, Женю, Алешу, Катю и т.д., я не хочу верить в такого Бога. Напоминаю, что слово «верить» не значит «признавать, что Он есть», «верить» — это «доверять, вверяться, вверять или отдавать себя». Тогда выходит, что были правы те, кто в 30-е годы разрушал храмы и жег на кострах иконы, те, кто храмы превращал в дворцы культуры. Грустно. Хуже, чем грустно. Страшно.

Может быть, не думать об этом, а просто утешать? Давать тем, кому совсем плохо, этот «опиум для народа», и им все-таки хотя бы не так, но будет легче. Утешать, успокаивать, жалеть. Но опиум не лечит, а лишь на время усыпляет, снимает боль на три или четыре часа, а потом его нужно давать снова и снова. И вообще страшно говорить неправду — особенно о Боге. Не могу.

Господи, что же делать? Я смотрю на твой крест и вижу, как мучительно Ты на нем умираешь. Смотрю на Твои язвы и вижу Тебя мертва, нага, непогребенна… Ты в этом мире разделил с нами нашу боль. Ты как один из нас восклицаешь, умирая на своем кресте: «Боже, Боже мой, почему Ты меня оставил?» Ты как один из нас, как Женя, как Антон, как Алеша, как, в конце концов, каждый из нас, задал Богу страшный это вопрос и «испустил дух».

Если апостолы утверждают, что Иисус умер на кресте за наши грехи и искупил их Своею кровию, то мы выкуплены (см. 1Кор 6,20; а также 1Петр 1,18-19), значит, мы страдаем не за что-то, не за грехи — свои, родительские, чьи-то. За них уже пострадал Христос — так учат апостолы, и на этом зиждется основа всего их богословия. Тогда выходит, что неизвестно, за что страдаем мы.

Тем временем Христос, искупивший нас от клятвы законныя честнОю Своею кровию, идет по земле не как победитель, а именно как побежденный. Он будет схвачен, распят и умрет мучительной смертью со словами: «Боже, Боже мой, почему Ты меня оставил?». Его бросят все, даже ближайшие ученики. Его свидетелей тоже будут хватать и убивать, сажать в тюрьмы и лагеря. Со времен апостолов и вплоть до Дитриха Бонхоффера, матери Марии и Максимилиана Кольбе, вплоть до тысяч мучеников советского ГУЛАГа.

Фото orthphoto.net

Зачем все это? Не знаю. Но знаю, что Христос соединяется с нами в беде, в боли, в богооставленности — у гроба умершего ребенка я чувствую его присутствие. Христос входит в нашу жизнь, чтобы соединить нас перед лицом боли и беды в одно целое, собрать нас вместе, чтобы мы не остались в момент беды один на один с этой бедой, как некогда остался Он.

Соединяя нас в единое целое перед лицом беды, Он делает то, что никто другой сделать не в силах. Так рождается Церковь.

Что мы знаем о Боге? Лишь то, что явил нам Христос (Ин 1,18). А он явил нам, кроме всего прочего, и свою оставленность Богом и людьми — именно в этой оставленности Он более всего соединяется с нами.

Грекам, а вслед за ними и римлянам всегда хотелось все знать. На этом основана вся античная цивилизация. Именно на этой неуемной, бурлящей и неутомимой жажде знания. И о Боге, когда они стали христианами, им тоже захотелось знать — может Он все или нет. Отсюда слово «Всемогущий» или Omniрotents, один из эпитетов Юпитера в римской поэзии, которым очень любит пользоваться в своей «Энеиде» Вергилий. А Бог «неизречен, недоведом, невидим, непостижим» (это мы знаем не из богословия, нередко попадавшего под влияние античной философии, а из молитвенного опыта Церкви, из опыта Евхаристии — не случайно же каждый священник непременно повторяет эти слова во время каждой литургии), поэтому мы просто не в состоянии на вопрос «Может ли Бог все?» — ответить ни «да», ни «нет». Поэтому, кто виноват в боли, я не знаю, но знаю, кто страдает вместе с нами — Иисус.

Как же понять тогда творящееся в мире зло? Да не надо его понимать — с ним надо бороться. Побеждать зло добром, как зовет нас апостол Павел: больных лечить, нищих одевать и кормить, войну останавливать и т.д. Неустанно. А если не получается, если сил не хватает, тогда склоняться перед Твоим крестом, тогда хвататься за его подножие как за единственную надежду.

«Бога не видел никто никогда». И только одна нить соединяет нас с Ним — человек по имени Иисус, в Котором вся полнота Божия пребывает телесно. И только одна нить соединяет нас с Иисусом — имя этой нити любовь.

Он умер на кресте как преступник. Мучительно. Туринская плащаница со страшными следами кровоподтеков, со следами от язв, по которым современные патологоанатомы в деталях восстанавливают клиническую картину последних часов жизни Иисуса — вот действительно подлинная святыня для ХХ века. Весь ужас смерти, никем и никак не прикрытый! Посмотрев на картину Гольбейна «Мертвый Христос», герой Достоевского воскликнул, что от такой картины можно веру потерять. А что бы он сказал, если бы увидел Туринскую плащаницу, или гитлеровские концлагеря, или сталинщину, или просто морг в детской больнице в 1995 году?

Что было дальше? В начале 20-й главы Евангелия от Иоанна мы видим Марию Магдалину, потом апостолов Петра и Иоанна и чувствуем пронзительную боль, которой пронизано все в весеннее утро Пасхи. Боль, тоску, отчаяние, усталость и снова боль. Но эту же пронзительную боль, эту же пронзительную безнадежность, о которых так ярко рассказывает Евангелие от Иоанна, я ощущаю всякий раз у гроба ребенка… Ощущаю и с болью, сквозь слезы и отчаяние, верю — Ты воистину воскрес, мой Господь.

Пока писался этот очерк, умерла Клара, затем Валентина Ивановна, последним умер Андрюша — еще три гроба. Один мальчик признался мне на днях, что не верит в загробную жизнь и поэтому боится, что он плохой христианин. Я возразил ему на это, что трудности с восприятием того, что касается жизни за гробом, свидетельствуют как раз об обратном — о честности его веры.

И вот почему. Один, причем не очень молодой, священник как-то сказал мне, что ему очень трудно судить о смерти и учить своих прихожан не бояться ее, поскольку он сам никогда из людей по-настоящему близких никогда не терял. Честно. Очень честно. И очень верно. Мне всегда страшно смотреть на вчерашнего семинариста, который важно и мягко, но чуть-чуть свысока втолковывает матери, потерявшей ребенка, что на самом деле это хорошо, что Бог так благословил, и поэтому слишком уж убиваться не надо.

«Бог не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы»,- да, об этом говорит нам Христос в своем Евангелии (Лк 20,38). Но для того, чтобы эта весть вошла в сердце, каждому из нас необходим личный опыт бед, горя и потерь, опыт, ввергающий нас в бездну настоящего отчаяния, тоски и слез, нужны не дни или недели, а годы пронзительной боли. Эта весть входит в наше сердце — только без наркоза и только через собственные потери. Как школьный урок ее не усвоишь. Смею утверждать: тот, кто думает, что верит, не пережив этого опыта боли, ошибается. Это еще не вера, это прикосновение к вере других, кому бы нам хотелось подражать в жизни. И более: тот, кто утверждает, что верит в бессмертие и ссылается при этом на соответствующую страницу катехизиса, вообще верит не в Бога, а в идола, имя которому — его собственный эгоизм.

Вера в то, что у Бога все живы, дается нам, только если мы делаем все возможное для спасения жизни тех, кто нас окружает, только если мы не прикрываем этою верой в чисто эгоистических целях, чтобы не слишком огорчаться, чтобы сражаться за чью-то жизнь или просто чтобы не было больно.

Но откуда все-таки в мире зло? Почему болеют и умирают дети? Попробую высказать одну догадку. Бог вручил нам мир («Вот я дал вам» — Быт 1,29). Мы сами все вместе, испоганив его, виноваты если не во всех, то в очень многих бедах. Если говорить о войне, то наша вина здесь видна всегда, о болезнях — она видна не всегда, но часто (экология, отравленная среда и т.п.). Мир в библейском смысле этого слова, мир, который лежит во зле, т.е. общество или мы все вместе, вот кто виноват.

В наших храмах среди святых икон довольно заметное место занимает «Нисхождение во ад» — Иисус на этой иконе изображен спускающимся куда-то в глубины земли, а вместе с тем и в глубины человеческого горя, отчаяния и безнадежности. В Новом Завете об этом событии вообще не говорится, только в Апостольском символе веры есть об это два слова — descendit ad inferos («спустился во ад»), и довольно много в наших церковных песнопениях.

Иисус не только страдает сам, но и спускается во ад, чтобы там разделить боль других. Он всегда зовет нас с собою, говоря нам: «По мне гряди». Часто мы стараемся, действительно, идти вслед за ним. Но тут…

Тут мы стараемся не видеть чужой боли, зажмуриваем глаза, затыкаем уши. В советское время мы прятали инвалидов в резервациях (как, например, на Валааме), чтобы никто их не видел, как бы жалея психику своих соотечественников. Морги в больницах часто прятали на заднем дворе, чтобы никто никогда не догадался, что здесь иногда умирают. И проч., и проч. Мы и теперь, если считаем себя неверующими, пытаемся играть со смертью в «кошки-мышки», делать вид, будто ее нет, как учил Эпикур, отгораживаться от нее и т.д. Иными словами, чтобы не бояться смерти, используем что-то вроде анальгетика.

Если же мы считаем себя верующими, то поступаем не лучше: говорим, что она не страшна, что на то воля Божия, что не надо горевать по усопшему, потому что тем самым мы ропщем на Бога и проч. Так или иначе, но подобно неверующим также отгораживаемся от боли, заслоняем себя от нее инстинктивно, словно от удара занесенной над нами руки, то есть тоже используем если не наркотик, то во всяком случае анальгетик.

Это для себя. А для других мы поступаем еще хуже. Человеку, которому больно, пытаемся внушить, что это ему только кажется, причем кажется, ибо он Бога не любит и т.д. и т.п. А в результате человека, которому плохо, тяжело и больно, мы оставляем наедине с его болью, бросаем одного на самом трудном месте жизненной дороги.

А надо бы просто спуститься с ним вместе в ад вслед за Иисусом — почувствовать боль того, кто рядом, во всей ее полноте, неприкрытости и подлинности, разделить ее, пережить ее вместе.

Когда у моей восьмидесятилетней родственницы умерла сестра, с которой они вместе в одной комнате прожили всю жизнь, примерно через год она мне сказала: «Спасибо вам, что вы меня не утешали, а просто все время были рядом». Думаю, что в этом и заключается христианство, чтобы быть рядом, вместе, ибо утешать можно человека, который потерял деньги или посадил жирное пятно на новый костюм, или сломал ногу. Утешать — это значит показывать, что то, что с кем-то случилось, не такая уж большая беда. К смерти близкого такое утешение отношения не имеет. Здесь оно больше чем безнравственно.

Мы — люди Страстной Субботы. Иисус уже снят с креста. Он уже, наверное, воскрес, ибо об этом повествует прочитанное во время обедни Евангелие, но никто еще не знает об этом. Ангел еще не сказал: «Его здесь нет. Он воскрес», об этом не знает никто, пока это только чувствуется, и только теми, кто не разучился чувствовать…

1995 год.

Иван Ильин | Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий | Болезнь.

Сначала установи, действительно ли это болезнь! Жизнь нелегка, часто довольно мучительна, возможно, даже безрадостна; а наше подсознательное подобно ребенку, подобно женщине, подобно плуту: оно способно подражать любой болезни, убегать в «болезнь», играть роль «больного». Подобное невротическое состояние, несомненно, само является «болезнью», но это совсем иная болезнь: ее можно исцелить искренностью и пониманием...

Если же это действительно болезнь, — никогда не ворчи всегда прислушивайся! Она как посетитель: что он хочет от меня? Она как путешествие: куда же я попал? Она как друг, который хочет предостеречь меня: берегись, здесь ты сделал в жизни ошибку, здесь с тобою может случиться нечто серьезное.

Благодарю тебя за предостережение, дорогой друг, за то, что посещаешь меня и побуждаешь к этому путешествию. «Кто хочет путешествовать, должен уметь молчать». Так что смотри и слушай! Оба — инстинкт и дух — должны дать знать о себе. Оба должны поведать нечто значительное; оба должны быть едины во мнении. Инстинкт должен излечить тело; дух — исцелить душу. Ведь здоровье — это одновременно здоровье души и тела; быть больным означает нуждаться одновременно в исцелении души и тела. И только Христос, наш Спаситель, ведал, как с помощью духа исцелить и душу, и тело.

О любви...

Любовь - это состояние безмятежного счастья и блаженства. Это внутренний покой и мир. Это отсутствие какой-либо тревоги и уязвимости. Это отсутствие страха непринятия и одиночества. Это отсутствие вообще страха как такового. Потому что в любви нет страха, утверждает Евангелие. 

Однако, зачастую человек придумывает себе состояние любви, в котором есть некоторое "щемящее чувство". Он придумывает себе образ в мире иллюзий, влюбляется в него и страдая, наслаждается своим страданием, этой своего рода безответной любовью, воспринимает это состояние за действительность, и тщательно лелеет это в сердце своем. Он воспринимает это страдание за настоящую любовь, и желает обманываться, лишь бы только это приносило ему некоторое наслаждение от чувства "несчастной любви" которое не имеет ничего общего с состоянием настоящей взаимной, действительной любви. В свою очередь такой человек ожидает, что объект его любви, т. е. придуманный, или увиденный и до-фантазированный образ, обязательно должен ответить взаимностью. Такой человек придает желаемому объекту любви несвойственные ему качества и свойства, которыми он наделил образ в своих же фантазиях и мечтах. Втайне надеясь на признание и взаимность, и осознавая некоторую фактическую отдаленность, человек заочно оправдывает невнимание со стороны любимого образа, тем самым будто "разрешая" себе невинно пострадать от безответной любви, находя в этом некоторое утешение.

Когда же такая иллюзорная любовь рушится в его сознании, когда все воздушные замки любви не выдерживают испытаний и напора действительности, то человек предается бесконечному разочарованию в жизни, а порой и сердечному ожесточению, которое сродни горькой обиде, в которой нет места прозрению. Ведь в том иллюзорном мире, который он сам себе создал, любовь "отвечает" всем требуемым критериям, и соответствует всем заранее спланированым и тщательно срежисированным сюжетам, в которых вся любовь только для него самого, ради него самого и исключительно в нем самом. Эти нереалистичные ожидания, и неверно установленная зависимость в конце концов приводит человека к полному разочарованию и чрезвычайной растерянности чувств, в которых он запутывается не находя верных ориентиров. 

Любовь свободна как дух. Она парит только там, где свобода. Свобода не только духа и ума, сердца и души, но и также свобода от иллюзорных содержаний и представлений о том, что есть любовь.

Автор

Природа страха

Природа страха - это бесконечный контроль происходящего в попытке провести жизнь в пределах известного, допустимого, обусловленного. Это настороженность закрытого ума, постоянный анализ происходящего, проведенный через оценочность, не проживая жизнь через опыт, а создавая ко всему личностное персональное отношение и считая его знанием.

Стремление человека к позитивным переживаниям: любви, интереса, симпатий, миролюбия, дружественности служит его самоосуществлению в социуме. Но самый ранний опыт проявления отдельности «Я» показывает наличие обостренных негативных суждений по каждому поводу, которые в силу неосознанности становятся всё критичней и злее, выражаясь в недовольстве, и закрывают юное создание в настроенном враждебно уме. Такая агрессивно-настороженная позиция будет создавать изоляцию от других. А истинно прожитая жизнь заключается во внимании человека к тому, как и с кем он её проживает, в сердечной благодарности тем людям, которые разделяли и разделяют с ним его жизнь.

Но для этого необходимо будет выходить из ограничений ума, который из-за острых желаний, надежд и проекций на себя, других и на жизнь в целом, пытается нафаршировать себя измышлениями о людях и о самой жизни. Вместо того чтобы подавлять в подсознание то, что человек не приемлет, тем самым, по сути, расправляясь с собственной жизнью, ему необходимо всё более стремиться к обширности взаимодействия с другими. 

Иван Александрович Ильин - Одиночество

На дитя человеческое, приходящее в этот мир, негласно возлагается тяжкое испытание. Никто ничего не говорит ему об этом; он должен сам пережить ситуацию, осмыслить ее и справиться с нею. Часто проходит слишком много времени, пока это произойдет; часто понимание приходит слишком поздно, и тогда человек становится беспомощным и потерянным.

Задача гласит: по своему основополагающему принципу существования ты, как все люди, одинок в мире; ты должен понять это одиночество, принять его, подружиться с ним и духовно преодолеть его; оно ведь останется с тобою до конца дней твоих, но твой характер обретет благодаря ему силу, достоинство и доброту.

Одиноким приходит человек в эту жизнь с первым вырвавшимся криком страдания, требующим глотка воздуха; одиноким покидает он этот мир с последним вздохом, стараясь произнести слово. Как много порою делается для него вокруг; а он так и остается отшельником, заключенным в камеру своего тела. Того, что он за всю свою жизнь в этой камере ощущает, воспринимает, чувствует, чего жаждет, о чем думает — никто не сможет пережить так, как он; все, что он в своем одиночестве избирает, решает, исполняет, жертвенно осуществляет, переживает и выносит в бессоннице, в болезни, в заботах, в неудаче, в отчаянии — знает он один. Всякое значительное событие в жизни, от первой любви до смерти своих родителей, всякое важное решение, всякая возлагаемая на него ответственность, всякая великая боль и скорбь — дают ему ощутить свое одиночество. Лишь очень немногим пришлось пережить предельное одиночество в величайшей нужде — в бушующем море, в безмолвных горах, в забвении вчерашнего поля боя, в тюремной камере, — чтобы постичь свое душевное и духовное одиночество.

Человек контроля

Словно метя на инстинкте территорию, человек контроля неосознанно контролирует себя и других, сводя открытость существования к закрытости, сужению сознания. В результате такого контроля неизвестное сводится к известному, незнание к знанию, чтобы существовало мнение обо всём и о каждом, чтобы везде стояли точки над «и», и можно было жить в мире предсказуемости, ожидая от себя и других того, чего бы хотелось.

Всё это погружает человека с его опорой на ум и знания во внутренний сон. Он удобно, уютно располагается в собственных представлениях. А то, что он зачастую непомерно напряжен и взвинчен, так, сколько он себя помнит, он так и жил, благодаря своим знаниям, предубеждениям, обусловленности и тем ограничениям, которые он продолжает вводить в свою жизнь.

Выбирая и предпочитая одно другому, его ум работает безостановочно на большой скорости, пытаясь, навести образцовый порядок среди того, чем человек располагает. Но нет возможности завершить хоть что-либо из происходящего - одна мысль тянет за собой другую, одно действие требует немедленно следующего, один страх тянет за собой остальные.

Этот процесс длится безостановочно, не давая возможности выйти в такое пространство внутри себя, где человек мог бы на мгновение остаться невинным, незамутненным, чтобы соприкоснуться с самим собой и осознать то, что есть в реальности. Находясь в контроле, он предпочтёт реальности фобию перед бесконтрольностью, которая возникает из-за мощного отождествления с умом - со всем тем, о чём человек думает, без понимания происходящего.

Ожидание

Ожидание - это привычное механичное напряжение, создаваемое закрытостью ума, мотивом которого является получение ответа в будущем.

Например, если мы вложили свой интерес в какое-либо событие, которое должно состояться вечером, а сейчас только утро, то мы на опыте узнаем, что означает психологический фактор времени - день покажется вечностью. Мы уже практически не живём - мы отсутствуем, откладывая жизнь до вечера, а вечером надеемся начать жить. Таким образом, жизнь делается заложницей, зависящей от каких-либо предстоящих дел или ожидаемых ответов. И чем больше наша заинтересованность, тем больше растёт напряжение.
Если просто ждать, без мотива - это открыто ждать неизвестного, что уже не назовёшь ожиданием. Это значит быть жизненным, алертным, бдительным, готовым всегда откликнуться на происходящее. А ждать ответа, имея мотив - означает с растущим напряжением ждать именно того ответа, который мы хотим услышать, в котором заинтересованы. Из-за чего мы готовы откладывать свою жизнь на неопределенное время, существовать механично, прячась в самих себе, живя настороженно, закрыто. Надеясь, что вместе с получением ожидаемого мы вырвемся на свободу, в жизнь, в благоприятные условия, в лучшие обстоятельства и тогда действительно заживём.
А тем временем, сделав, по сути, ставку, - мы словно в ожидании приговора. Потому как если не прозвучит ожидаемый ответ, то накопленное напряжение лавиной обрушиться на нас. И оно может вступить в фазу активного стресса, деморализуя нас от незнания, что теперь делать и как поступить. Мы и до этого не знали будущего, но, сделав ставку, мы выстроили ментальную стратегию на желаемом результате, держа напряжение и отложив жизнь до момента получения ожидаемого ответа. И если ответ не сходится, следует сокрушительный удар по психике.
Когда осознанность и внимание к жизни приносятся в жертву ради проекций, надежд и ожиданий, даже при благоприятном для нас исходе мы мало можем насладиться пониманием происходящего. Желаемое мгновенно становится нами заработанным - мы «заработали» его напряжённым ожиданием и душевными переживаниями. Но ничто таким образом «заработанное» не соответствует тем душевным затратам, которые мы в него вложили. И мы оставляем без внимания целостность происходящего и начинаем нарабатывать новую стратегию, намечая новый желаемый поворот в нашей судьбе…

Измерять жизнь проекциями

Измерять жизнь проекциями - это оценивать происходящее с позиции перспективы: оправдается ли в будущем то, что мы сделаем, чем оплатится, развернётся ли. То есть это попытка с помощью мышления вычислить "от и до" каждое движение, чтобы знать, какая польза ждёт нас в результате содеянного, дабы не вкладываться ни во что понапрасну.

В жизни ничего не бывает напрасно, что бы мы ни делали, даже если мы идём к чему-то дальним путём. А наша попытка рассчитать проекцию, говорит о страхе и подавлении того же страха потратить время и энергию на что-либо не приносящее полезного результата, что ум сочтёт непростительным. Поэтому каждая проекция максимально рассчитывается, порождая надежды. Если наши надежды, желания и проекции создаются механично, не осознаются и не наблюдаются нами, то когда они рассыпаются, мы терпим болезненное психологическое фиаско. И тогда ещё тщательней стремимся измерять и взвешивать дальнейшие шаги.

Но жизнь всегда больше человеческих проекций. Она всё равно, так или иначе, ведёт своими путями, как бы мы её ни рассчитывали. И по-настоящему успешные в жизни люди чаще всего искренне говорят об одном: когда они брались за дело, то даже и не рассчитывали на такой успех. Они знали лишь то, что делали своё дело, что очень любили его, а будет успех или нет, они не просчитывали, потому что ничем другим всё равно бы не занимались. И в результате их дело получало такое развитие, которого они не ожидали.

Если что-либо делается нами от души, избирается в единстве, без двойственных вычислений ума, то это дело рано или поздно само поднимает нас. И речь не только о материальных аспектах. Такое дело может раскрыть и развернуть всю нашу жизнь.

Панфрейдизм как опиум для народа

30/03/2011

Ольга Соболевская, обозреватель РИА Новости.

"Лекарство для пошляков", - окрестил психоанализ Владимир Набоков. "Куда ни кинем взгляд - всюду половое начало", - иронизировал он над "венскими мистиками", как он называл психоаналитиков.

В наше время фрейдизм победил и не встречает достойной критики. Родившись 115 лет назад, благодаря мало кому тогда известному ученому Зигмунду Фрейду, который 30 марта 1896 года выпустил статью "Наследственность и этиология неврозов", психоанализ в 21 веке превратился в квазирелигию, в шаманизм и шарлатанство.

Не будем о хорошем: о психоаналитиках, которым по методу Фрейда действительно удалось вылечить людей от душевных травм. Кстати, в США психоаналитики - такие же востребованные целители-специалисты, как, к примеру, хирурги. Самый известный российский пример терапии души с помощью психоанализа - Михаил Зощенко. Замечательный писатель-сатирик врачевал себя сам, о чем рассказал в автобиографической повести "Перед восходом солнца".

К слову, вспомним, что, когда Фрейд создавал свое бессмертное учение, он исходил из эволюционной антропологии. Но, в конце концов, из психоанализа сделали вовсе не знамя эволюции, а знамя деградации.

Речь не о прикладном и, должно быть, действенном психоанализе, а о шарлатанском фрейдизме, испорченном и доведенном до абсурда.

Сектантские, оккультные организации (группы), психокульты и т.п., действующие на территории России

".... ибо  такова  есть  воля  Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста  невежеству  безумных  людей" 1Пет.2:15 "Были и лжепророки в народе, так и у вас; будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель" 2 Пет. 2:1

Сектоведение - общие вопросы Как помочь человеку, попавшему в секту Консультирование по вопросу выхода из секты Действия семьи при попадании ребёнка в тоталитарную секту Юридические советы для тех, чьи интересы попирают секты Публикации по общим вопросам сектоведения и религиоведения - библиотека публикаций Российские антисектантские центры Общий обзор обновлений публикаций о деятельности сект Список материалов и организаций, признанных российскими судами экстремистскими (на январь 2011 года) Сектантские, оккультные организации (группы), психокульты и т.п., действующие на территории России:

Мати Хинт: Двуязычие способно вызвать чувство неопределенности национальной принадлежности

Ребенок — это своего рода машина по изучению языка, в нем генетически запрограммировано усвоение одного (любого) языка, а не двух одновременно, точно так же, как у девяносто девяти процентов новорожденных генетически запрограмировано владение левой или правой рукой, а не обеими в равной мере.
  Если общение на втором языке начинается до усвоения стилистических нюансов родного языка, то родной язык в итоге может оказаться в стилистическом смысле неусовешенствованным. В результате нивелируются стилистические нюансы и детали языкового общения. Таким образом, высшую надстройку языковой культуры большинство билингвов может просто не освоить (в худшем случае, по отношению к обоим языкам).
  Проблемы возникают и на других уровнях языка. Разный фонетический состав двух языков накладывает на ребенка большую аналитическую нагрузку — он должен научиться различить намного больше схожих (с весьма незначительными расхождениями) звуков, по сравнению с ребенком, воспитывающимся в одноязычном окружении.
  Если ребенок справляется с такими и аналогичными задачами (а легко справляются лишь немногие), то у него есть предпосылки усвоить произношение обоих языков без акцента.
  Если же ребенку эти задачи не под силу и путаница в употреблении двух языков вокруг него продолжается (а для такого ребенка это опасная путаница), то его ждет печальная перспектива стать полуязычным или человеков с дефектом речи.

Иван Александрович Ильин - О справедливости

С незапамятных времен люди говорят и пишут о спра­ведливости: может быть, даже с тех самых пор, как вообще начали говорить и писать... Но до сих пор вопрос, по-ви­димому, не решен,— что такое справедливость и как ее осуществить в жизни? Трудно людям согласиться в этом деле, потому что они чувствуют жизненное практическое значение этого вопроса, предвидят невыгодные последст­вия для себя и потому спорят, как заинтересованные, беспокойно и подозрительно: того гляди «согласишься» «на свою голову» — и что тогда?

Каждый из нас желает справедливости и требует, чтобы с ним обходились справедливо; каждый жалуется на все­возможные несправедливости, причиненные ему самому, и начинает толковать справедливость так, что из этого выхо­дит явная несправедливость в его пользу. При этом он убежден, что толкование его правильно и что он «совер­шенно справедливо» относится к другим, но никак не хочет заметить, что все возмущаются его «справедливостью» и чувствуют себя притесненными и обойденными. Чем скуд­нее, теснее и насильственнее жизнь людей, тем острее они переживают все это и тем труднее им договориться и со­гласиться друг с другом. В результате оказывается, «справедливостей» столько, сколько недовольных людей и единой, настоящей Справедливости найти невозможно. А ведь, строго говоря, только о ней и стоит говорить.

Это означает, что интересы и страсти искажают вели­кий вопрос, ум не находит верного решения и все обраста­ет дурными и ловкими предрассудками. Из предрассудков возникают ложные учения; они ведут к насилию и револю­ции, а революции приносят только страдания и кровь, что­бы разочаровать и отрезвить людей, оглушенных своими страстями. Так целые поколения людей живут в предрас­судках и томятся в разочаровании; и иногда бывает так, что самое слово «справедливость» встречается ироничес­кой улыбкой и насмешкой.

Внутренний конфликт. Сокрытие истинного мотива

Существует истинный мотив действия, но когда, по нашим представлениям, этот мотив непригляден, то он нами скрывается. Происходит сокрытие истинного мотива.

Например, мы видим, что в данный момент испытываем жадность, неуверенность, испуг и нам это не нравится. Тогда мы находим себе оправдание, почему мы сейчас таковы и пытаемся скрыть свои чувства от других, при этом, претендуя на то, что мы щедрые, уверенные и смелые. То есть всё переворачивается с ног на голову. Вместо того чтобы знать, какими мы являемся от момента к моменту, мы начинаем выдавать одно за другое. И тогда возникшее чувство, которое мы считаем для себя неприемлемым, подавляется в подсознание, и мы всякий раз боремся с собой, боясь показать то, что испытываем на самом деле. Затем подавление становится механическим, и мы, по сути, забываем, какими являемся в действительности.

Если бы мы не подавляли, и не искажали свою внутреннюю реальность, мы бы не забывали себя. Мы бы видели, что жадность порождает щедрость, что похоть порождает чистоту секса, что лишнего в человеке никогда ничего не было, что всё для чего-то дано. Просто не стоило бояться самих себя и претендовать на то, чтобы быть выше самой природы.

Внутренний конфликт. Действие

Выбирая рассуждение, а не действие, человек прибегает к безопасному, привычному для себя средству, где буфером служит время и где пословица гласит: «Семь раз отмерь – один раз отрежь».

Осознанность знает иное: "Будь, присутствуй в настоящем моменте - и действуй". Тогда действие будет спонтанным, а значит целостным, тотальным, адекватным и завершенным. Тогда не придется собирать осколки внутри самих себя, оставшиеся после раздумья, когда из десяти вариантов мы выбрали один, а девять пришлось подавить в подсознание, и они снова и снова возвращаются к нам в виде сожаления. 

Неспособность действовать согласно обстоятельствам говорит о неспособности понимать себя в сложившейся ситуации. Действие становится возможным, когда мы понимаем себя и прямо смотрим на происходящее. Не избегая, не хитря, не ловча, не подменяя. Тогда мы находим в этой ситуации и самих себя, и тот единственно верный для нас выход.

Когда человек начинает избегать действовать, это говорит о страхе и неверии в себя. Но от бездействия он пугается ещё больше, становясь неспособным на любые движения, которые могут пошатнуть и так шаткое, по его мнению, положение в сложившихся обстоятельствах. Он боится, что действия подтолкнут данные обстоятельства к такой развязке, которую он явно для себя не желает.

И тогда действия оказываются заблокированными - он становится не способным сделать решительный шаг и остаётся в подвешенном состоянии ожидания, с надеждой, что его минёт сия чаша, и он отсидится.

Но растёт напряжение, растёт внутренний конфликт, растет страх. Вместе с растущим страхом и напряжением растёт вина за бездействие. Из-за того, что действие не рождается и не приводит к объективному результату, приходится внутренне расщепляться и вести переговоры с самим собой, оправдывая, отмывая себя, приводя необходимые доводы в защиту того, что не выходить в действие – единственно верное решение. Таким образом, балансируется напряжение, которое не позволяло уже должным образом жить и дышать.

Страх за себя, страх причинить себе вред каким-либо необдуманным поступком ведет к нетерпимости по отношению к действиям. Поскольку одна и та же энергия идёт и на мышление и на действие, то такой человек, начав обдумывать обстоятельства, застревает и увязает в них целиком. При этом теряется его способность действовать. При частом повторении подобного развивается тревожно-мнительный синдром, делающий человека нерешительным, опасающимся всего и всех, раскачивая в беспочвенных раздумьях его психику по типу маятника.

А выгадывание каждого действия ведёт к тому, что человек будет опасаться собственных мыслей, усматривая и подозревая любую из них, будто он идёт по минному полю.

В результате всего вышеперечисленного адекватное действие родиться не может.

Обида

Обида - форма психологического несварения происходящего, когда человек обижается рефлекторно, защищаясь от всего, что в его понятия и представления о взаимоотношениях не входит. То, что им видится и слышится, настолько для него неожиданно, чуждо и болезненно, что он немедленно закрывается, обосновывая эту закрытость обидой. В этом случае обида выходит временным буфером. Чтобы со временем человек мог осмыслить случившееся и придти к единству понимания, как теперь после того, что произошло относиться к обидчику и как себя вести. По сути, подавленная обида, отложенная для переосмысления во времени, впоследствии заставляет обидевшегося быть предусмотрительным и вырабатывать защитную стратегию, подбирая, с каким лицом он должен будет встречаться с обидчиком. Выражение лица должно быть показательным, чтобы обидчик мог по нему прочесть, насколько изменились их отношения после того, что случилось и как теперь после обиды к нему относятся. Это служит заверением, что данное оскорбление ему даром не прошло и не пройдёт. И выражение лица обиженного человека подтверждает, что он помнит произошедшее - для него оно не прошлое, а настоящее.

Обида - детская рефлексия. Когда ребёнок не знает, как отнестись к происходящему, и при этом испуган неожиданностью ситуации, он обижается. Он обиженно замолкает или рыдает, откровенно выражая обиду, проявляя её демонстративно. Обида же скрытая, потаённая, подавленная создаёт психологическую память, заставляя человека долго помнить, а потом при случае вспоминать то, что было для него таким болезненным и неприятным. Обида, не осознанная человеком, заставляет его усиливать психическую защиту, вводить ещё больше контроля и ограничений в допустимые проявления себя и других, лишая его непосредственности, а значит адекватности.

В дальнейшем, не зная как правильно реагировать на происходящее, он тут же обижается, усматривая в самом моменте взаимоотношений давление на себя. Обида делает его мелочным и злопамятным, избегающим происходящего. В результате - всё меньше осознанности и присутствия в настоящем моменте. А также неприятие происходящего и растущий страх перед окружающими за себя и своё лицо, который в свою очередь приводит к сверхкомпенсационной идее о себе и других. Становясь обидчивым, человек попадает в замкнутый круг, не позволяющий ему взрослеть и становиться зрелым.

Легкая поступь

Поступь в жизни становится легче и легче, когда начинается поиск самих себя, и в нашу жизнь входит осознанность. Осознавая свои мысли, чувства, эмоции мы начинаем сотрудничать с сознательной частью ума. Это дает возможность разгружаться подсознанию. Тому нескончаемому бремени, той переполненной, тёмной части нас, куда подавлялось всё, от чего мы отворачивались, не желая видеть в себе. Мы подавляли в силу собственных представлений то, что считали в себе негативным, делая вид, что этого не существует. Но в результате мы отказывали второй части жизни, предпочитая лишь первую, внешнюю её часть, стремясь к гармонии внешней и упуская гармонию внутреннюю.

Никто не рожден с гарантией того, что обретёт истинную гармонию внешнего и внутреннего. Эту гармонию нам предстоит найти и создать в самих себе. Для этого мы должны будем стать творческими и созидательными. И самопознание - тот путь, где с каждым шагом наша поступь в жизни будет становиться всё легче и легче. И однажды мы узнаем состояние внутренней невесомости, потому что, освобождаясь от бремени подсознания, мы освободимся от тяжести нашего эго, с его заимствованными представлениями о себе и жизни, и вернёмся к самим себе.

На этом пути мы становимся проще и естественней. Начинает проявляться некая внутренняя грация, придающая жизни непринуждённость и естественность, что бы в ней ни происходило. Всё, что происходит в нашей жизни, рождается в спонтанности, отклике, и понимании сути, внутренне освещающей нас. И с каждым шагом мы становимся всё ближе и ближе к самим себе.

Тревожная мнительность

Тревожная мнительность - страх перед реальностью, когда человек боится нечто, что может случиться в будущем. Причем это «нечто» обработано умом в представлениях, как «это» должно быть. И он старается выстроить реальность таким образом, чтобы его представления всегда стыковались с тем, что происходит. Хотя представления не соответствуют реальности, в тревожной мнительности человек этого не видит. Он не присутствует в том, что имеет место быть. Он пытается избежать происходящего любыми способами, раскрашивая себя или выкручиваясь, угождая, лицемеря и так далее. Но он об этом ничего не знает – это его способ жизни и образ мышления. 

Не имея реальной угрозы, человек ощущает её подсознательно. Ему кажется, что сейчас что-то случится или кто-то может не так сказать о чем-то, что произошло в прошлом, и тогда… Подобные мысли всплывают у него постоянно, и он пытается от этого избавиться, опять же обыгрывая в уме, как избежать несуществующее. И это - его постоянная игра с происходящим, где психика раскачивается подобно маятнику, что в крайней форме может привести к акцентуации, психическому расстройству.  

Тревожная мнительность заставляет избыточно заботиться о своем отражении в глазах других людей. Человек невольно это делает, потому что его ум постоянно фиксирует воображаемые негативные моменты, которых не было, но они как бы могли произойти. А если что-то негативное, по его мнению, и произошло, тревожная мнительность немедленно начинает страховать, что другой человек об этом подумает. Возможно ли это?То есть озабоченность и засоренность такого ума непомерна, потому что, по сути, человек не живет, а стремиться избежать того, чего не существует ни в пространстве, ни во времени.

Иван Александрович Ильин - О Божией ткани

Вчера зашел ко мне мой сосед — душу облегчить. Он посидел у меня с полчаса, долго раскуривал свою проку­ренную трубочку и под конец рассказал о самом важном, что у него лежало на сердце.

«Мой отец, знаете, был очень добрый человек. Он давно уже скончался, но как вспомнишь его, так на душе тепло и светло сделается. Он был, понимаете, портной; хороший портной, мастер своего дела; так умел построить костюм, что просто заглядение. К нему из соседних городов франты приезжали и всегда бывали очень довольны: так — посмотришь, будто нет ничего особенного, а пригля­дишься — ну просто художество. И всегда обо всех людях болел. Сам шьет, что-то грустное напевает, а потом вдруг скажет: «Нехорошо вчера соседи Митревну изобидели, зря, все виноваты перед ней»; или: «Петру-то Сергеевичу в праздник надеть нечего, надо бы ему справить»... И опять шьет.

Бывало, разволнуется и начнет мне о «ткани» расска­зывать; а он никогда не говорил «матерьял» или «сукно», а всегда   «ткань».   «Присмотрись, — говорит, — Николаша, к людям. Ведь мы все одна ткань. Вот, гляди, каждая нитка к другой приникла и держит ее; все сплелись друг с другом, все вместе к единству сведены. Вот вы­дерни из этого суконца одну нитку, и всю ткань повре­дишь. Если только одна ниточка не удалась, сплоховала, истончилась или порвалась, так весь кусок выходит в брак. Ни один хороший мастер этакую больную ткань не возьмет, ни один заказчик и смотреть на нее не станет. Так и гляди, выбирая, чтобы не промахнуться, чтобы боль­ной ткани и в заводе у меня не было.