Основное нравственное противоречие войны. Христианский взгляд на войну.

Нет в жизни более тяжелого во всех отношениях времени, как время войны. Ко всем обычным бременам жизни, лежа­щим на душе человека, ко всем затруднениям личного пути, семейной жизни, экономического неустройства и обществен­но-политического разлада война прибавляет новое и горшее бремя, которое своими размерами и своею остротою может отодвинуть на второй план все остальное. Это бремя войны подавляет душу не столько количеством и объемом практи­ческих задач и нужд, загромождающих собою весь жизнен­ный горизонт, всю видимую перспективу творчества: здоро­вая душа, полная энергии, только вырастет и окрепнет, справляясь с заданиями, даже с виду непомерными: Геракл будет ей прообразом, и тяжкий молот труда выкует из нее поистине непобедимый булат. Война подавляет душу челове­ка качеством и содержанием тех заданий, которые она обру­шивает на нас, независимо от того, подготовились ли мы ду­ховно к их разрешению или нет. Нравственно противоречи­вый характер этих заданий составляет их главную тяготу.

С того момента, как начинается война, мы все живем под гнетом этого противоречия; ощущение его не покидает нас даже в те минуты, когда мы, по-видимому, забываем о нем. Каждое известие, доходящее до нас с тех мест, где "наши" и "враги" истребляют друг друга, обновляет в нас чувство этого противоречия, заставляет душу вновь и вновь произне­сти сразу одному и тому же явлению "да" и "нет". Мы не­прерывно живем в атмосфере, заставляющей нас сочувство­вать тому, что обычно вызывает в нас самое глубокое и ре­шительное неприятие; однако это обычное и оправданное неприятие не покидает нас и во время войны, но странным образом уживается с определенным чувством удовлетворе­ния и смутным, неопределенным полуоправданием неприем­лемого. Война как будто переворачивает наши добрые по­буждения и наши нравственные принципы в некоторых основных отношениях. Сознание беспомощно стоит перед непо­нятным и этически невозможным явлением: по-видимому, совесть дает сразу на один вопрос два противоречивых, два взаимно исключающихся ответа. И перед нелепостью и противоразумностью этого явления душа теряется и не видит ис­хода: или совесть не есть последний и несомненный источник нравственной очевидности? или есть положения, перед кото­рыми она бессильна или inter arma умолкают не только за­коны, но и единый божественный закон добра? или же древ­няя уверенность Канта в том, что голос совести есть в то же время голос разума, покоилась на недоразумении?

Иван Александрович Ильин - Моя вина

Нет, я еще не научился распознавать и нести свою вину. Мне надо для этого больше мужества и смирения. Но, может быть, я однажды еще достигну этого. Как тягостно, подчас мучительно трудно бывает установить и признать свою вину. Душа начинает беспокойно метаться, а потом просто ожесточается и не желает видеть правду. Хочется непременно оправдать себя, отвергнуть свою виновность, свалить вину на другого или на других, а главное, — доказать не только другим людям, но и себе самому, да, именно самому себе, что «я тут ни при чем» и что я нисколько не виноват в этом. Виноваты все окружающие, в конечном счете — весь мир, но только не я: враги и друзья, природа и человек, родители и воспитатели, несчастное стечение обстоятельств и тяжелые условия, «среда» и «влияние», небо и ад, но не я! И это можно доказать, и это необходимо удостоверить, потому что в этом «не может быть никакого сомнения»…

Ах, эта предательская «потребность» в самооправдании… Она-то и выдает меня с головой… Эта погоня за доказательствами… Зачем они мне, если я твердо и окончательно уверен, что я «тут ни при чем»? Кто же требует от меня доказательств? Кто заподозревает меня, если не я сам? Но это свидетельствует лишь о том, что в глубине души я все-таки считаю себя виноватым; что есть некий тихий голос, который тайно твердит мне об этом и не оставляет меня в покое…

И вдруг, под влиянием этих неожиданных соображений, мое бегство от собственной вины прекращается… Конец малодушной тревоге. Я готов примириться с мыслью о своей виновности, исследовать, в чем именно я виноват, и признать свою вину. Ведь эта трусость многих уже запутала в тяжелые внутренние противоречия, в раздор с самим собою, в раздвоение личности, а иных доводила и до галлюцинаций. Но я готов… Пусть говорит мой обвинитель.