Ерофеев говорил, что на Руси все знают, как употреблять политуру и как очищать денатурат. А вот Пушкина не знают и не читают. Ерофеев ерничал. Но иногда правду можно, только ерничая, сказать.
Пушкин точен и изящен. Он не из гранатомета стреляет, а делает мушкетерские выпады, и поражает точку, а не площадь. Мне нравится его цитировать. И так мне удивительна ненависть к нему, что слов нет! Обида душит. Обида и недоумение. Потом являются слова.
 |
Отвечаю. Автор в городе живет, в той самой тюрьме с гирляндами, где на ужин – макароны. Чего он хочет? Если бы он знал, чего. Любви хочет, в Рай хочет. Еще он хочет, чтоб дети ему глаза закрыли, а не наоборот, не дай Бог! Автор хочет, чтобы людям было о чем думать наедине, и разговаривать, когда они собираются вместе. Хотя автор и вырос в городе, по степени наивности он – дитя природы. Как чукча.
***
Как же смешон человек! Как он глуп и прекрасен!
Я живо представляю себе того милого, доброго чукчу из анекдота, который «с высокой думой на челе» стоял у кромки Ледовитого океана. На вопрос, о чем он так задумался, он отвечал, что его очень волнует Гондурас. Ну, волнует его детское воображение политическая обстановка в этой мятежной и далекой стране, где нет ни снега, ни оленей, о которой он недавно лишь узнал из газетной заметки. Вам смешно? Мне – да. Но смешно здесь сочетание тревоги со словом Гондурас, а сама тревога чукчи умилительна.
Он смешон, этот житель холодных просторов, но в нем есть сердце, есть сострадание и отзывчивость на мировую скорбь. А вот я стою такой же грустный и смотрю не на холодный океан, а на воду, текущую из крана. Спросите, что меня тревожит? Я вам честно отвечу. Меня тревожат православные люди. Не все, но некоторые. По имени они – хранители Истины и служители Ее. Но по факту они так часто грубы, глупы и, что хуже всего, враждебны знанию, что оторопь овладевает мною. А потом оторопь сменяется содроганием.
Зачем мы часто относимся к Православию так, словно оно – тяжелая дубина, полученная по наследству и предназначенная для сокрушения несогласных? Неужели истина подобна Прокрустовому ложу, на котором обрубают длинных и растяжением увечат коротышек? Неужели она не бальзам, не свет и не жизнь, а что-то раздраженное, надрывное, больное?
